«На бескрайних просторах души». К 80-летию Андрея Румянцева

15 сентября 2018 г. исполняется 80 лет Андрею Григорьевичу Румянцеву — российскому писателю и поэту, переводчику, народному поэту Бурятии, Заслуженному работнику культуры. Накануне своего юбилея он выпустил новую книгу «От сосны до звезды».

Предлагаем познакомиться с рецензией на это издание лауреата Международной премии им. Г. Х. Андерсена Королевства Дания, Всероссийской премии им. П. П. Ершова, Губернаторских премий Иркутской области Светланы Волковой.

 

«НА БЕСКРАЙНИХ ПРОСТОРАХ ДУШИ…»

Андрей Румянцев вырос и стал поэтом в Сибири. Колыбелью его был легендарный Байкал. Слух его, настроенный говором байкальских волн, глубина чувства и мысли всегда делали встречу с его стихами радостным событием для читателя. И вот новый сборник «От сосны до звезды», изданный в Иркутске к юбилею автора. Книга эта, несомненно, вместила всё главное из того, что пережито, передумано, осмыслено поэтом.

За отцовской избушкой,

От прясла,

Отчеркнувшего маленький двор,

Начинается дивный и ясный,

Весь исхоженный мною простор.

Видишь, в поле сосна, как травинка,

Дальше холм, как под снегом копна, —

Это вечно живая картинка

В нетускнеющей раме окна.

Ну, а дальше, омытая синью,

Нежнозвучна, библейски чиста,

Во все стороны света — Россия,

От сосны до звезды — высота!

Последняя строка этого стихотворения как раз и стала названием сборника, а само оно как бы воротами в тот поэтический мир, который построил автор во славу России. Как слился с её далями, земными и небесными, маленький двор его детства, так слилась с ней и его судьба: одни радости, одни песни, одна беда.

Даже тогда, когда автор вызывает из тумана памяти себя «стародавнего мальчика», всегда за его детскими впечатлениями встаёт образ Родины, ее чистый лик.

Зачем я пишу о подводе,

Плывущей в полях ввечеру,

О ветреной, зябкой погоде,

Сменившей дневную жару,

О маме — задумчивой жнице,

О брошенном в короб серпе,

О теплом кулёчке пшеницы,

Что я прижимаю к себе?

……………………………….

Всё¸ те же просторные дали,

И горы, и сосны — стеной.

И воздух любви и печали

Повсюду разлит надо мной.

«Воздух любви и печали» (ведь детство пришлось на войну) стал воздухом поэзии Румянцева. Всегда то грустно, то радостно звенит с далёкого материнского поля его «небесный

брат» — синий колокольчик. Он то рыдает над искалеченными войной судьбами (стихотворения «Тишина», «Эти братья остались с войны без отца», «Солдат вернулся»), то ликует, заглушая чёрное эхо войны, встречая солнце Победы: («Лицо счастливого отца», «Отец пришёл…», «Среди забот всечасных, разных»).

В этом ряду – прекрасное, достойное украсить любую хрестоматию стихотворение – «Мальчик в кубанке спокойно глядит с фотографии». Оно о юноше-солдате, дяде поэта, погибшем под Сталинградом. Мальчик этот, только что «в жизнь заглянувший, как в сад», «был, как ангел, застенчив, и ласков, и мил».

А как шинельку надел за казённой оградою

И к эшелону в колонне его повели,

Он на сестёр оглянуться не счёл своей надобой,

Не захотел помахать им рукой издали.

…………………………………………………….

Я представлял огневую купель сталинградскую,

Мальчика,

В жизнь заглянувшего утром, как в сад,

Чёрные скаты в могилу огромную, братскую…

Вот он шагнул к ней

И не обернулся назад!

Явственно видишь ангельский нимб над головой юного новобранца, слышишь неутешный плач над ним матери, родни, земляков… И всё это позволяет довести трагический накал стихотворения до высшего проявления – катарсиса.

Цикл стихов о войне автор назвал так: «Я – ранний наследник Победы». Уже это заглавие предваряет смысл и содержание других разделов книги, совмещение камерности и гражданского воодушевления, столь частое в стихах поэта.

В самом деле, человек того поколения, чьи отцы отстояли страну в годы Великой Отечественной, не может не ощущать свою ответственность за наследие, отвоеванное такой кровью. Наследие – вся Россия, привольная, трудовая, песенная. «Вешней родиной» величает её поэт. Он её певец и собеседник. Вчитайтесь, вслушайтесь:

Горит вечерний окоём

Цветёт полынь на косогоре,

И словно женщина – платком –

Шипучим шёлком машет море.

И живопись, и звукопись, и ещё что-то такое, что создает особый сплав румянцевского стиха:

Дорога то кручей, то долом

У ранней звезды на виду.

За мамой, за тёплым подолом,

Над плёсом вечерним бреду

Стираются горные глыбы,

Смываются наши следы,

Нам только бы торбочку рыбы

И в доме не будет беды!

Нам только бы тайный, короткий

Подать землякам своим знак —

И выбросит свёрток из лодки

Для нищей солдатки рыбак

Мне время не переупрямить —

Идёт оно только вперёд,

Но память, всесильная память

За шиворот время берёт

И гонит его по дороге

Назад, и назад, и назад!

Спаситель Байкал на пороге

И звёзды над плёсом горят!

Вот она – редкая способность растворяться во времени, жить сразу в настоящем и прошлом и слить их в одно – вечное. Вот почему мальчик, бредущий горной кручей за матерью «у ранней звезды на виду» – картина почти библейская.

И, конечно же, секрет магии этих строк в слове, слове не «праздном», не заёмном, по собственному выражению поэта, слове из «первых рук».

Ему, самородному, привольно в стихах. Слыша его, припадает читатель к «цветному подолу уставшей земли», вдыхает запах «кошенины» — свежей скошенной травы, зябнет, видя, как пробираются краем поля тучи «в мокрых скуфейках своих».

А «торбочка», а «ботало», — эти слова из уходящего крестьянского быта, в сочетании с отшлифованной, часто изысканной литературной речью, создают особый редкий стиль.

Слово то «солнечное», то «кипятковое», то «ножевое» всегда верой и правдой служит поэту.

Есть в сборнике стихотворение, которое автор посвящает другу-писателю.

Твой дом, как ты, с душою нараспашку

Глядит весь день на освещённый дол.

Закатывай крестьянскую рубашку

Бери бумагу и садись за стол.

Смотри, как сыплет с дерева синица

Оправленные синью жемчуга.

Иди к столу – там ждёт с утра страница

Твои слова для друга и врага.

Очень просто и ёмко сказано. Исповедальное слово для друга-читателя сменяется в поэзии Румянцева словом обличения, «воздух любви и печали», сопутствующий поэту, становится грозным и грозовым, когда наступает черёд «слова для врага».

Кто в мирной жизни враг? Тот, кто «красоту затаптывает в грязь». Красоту природы, красоту человеческих отношений, красоту чистой песни.

Попранной красоте посвящены стихотворения «Земное диво», «Идти по вымершему полю», «Человек деревенского склада», «Царевна». Служа красоте, поэт возвышает ее до сказочного, а то и до священного образа.

Так, в стихотворении «Земное диво» герой, опальный протопоп Аввакум, восхищенный величием Байкала, видит небесный град на горах.

«Байкал — сказка»: поэт, рисуя его сказочный образ, называет озеро «Колодцем планеты». Таково и название поэмы о Байкале, напечатанной еще в 1988 году.

Под блещущим сводом небесным,

Под тёмным крылом облаков

Хранится в колодце чудесном

Бесценная влага веков…

Есть много колодцев на свете,

Но только средь гор и равнин

Прозрачный и чистый, как этот,

На нашей планете один.

Безупречное зеркало священного озера отражает и синь, и хмурь небес, и праведность, и греховность души человека.

Стоя перед хрустальной водой, «как перед святыней самой», держит поэт ответ перед собой: «всегда ли честь и отвага в пути моё сердце вели»? Вспоминает «уроки труда и добра», которые преподал ему дед – хранитель чистоты озера. Продолжить его дело мечтал и внук. И что же?

В мечтах отведённая роль

Трудней, чем казалась.

А гложет

Печаль.

Возмущение.

Боль.

Боль за осквернённую святыню, за тех глухих и слепых – виновников этого кощунства. К современнику обращается возмущенный поэт:

И всё у тебя понарошке,

И всё не грехи, а грешок…

Когда ты ответишь за то, что

Срубил,

Потравил

Или сжёг?

Да, они слепы и глухи, но страшнее их те, что зрячи. Глаза их «холодны» и «морозны». Они – вершители судеб Байкала, они смотрят «на мир, как на выгон».

Вызванные волей поэта на суд потомков «искатели сегодняшних выгод» должны ответить за отравленные воды рек и озёр, за ядовитые дожди, за вырубленные леса.

Возвышая голос в защиту «чудесного колодца планеты» Румянцев не устаёт говорить о сакральности озера: «ведь его волны всегда устремлены, как и душа людская – к небу».

И сам он — двойник неба, обители всего лучшего, что есть в человеке. Там, на светлых берегах озера, яснее всего различает поэт незримую «нить между жизнью земной и небесной».

Пока она крепка – на земле мир и покой. Но вот она порвана – бездонная алчность, кромешная слепота и предательство сожгли её, и на родную сторону поэта приходит «убийственный ветер беды»

И если в поэме «Колодец планеты» и в маленькой поэме «Земное чудо», автор ища ответ на вопрос: «Почему же и райские кущи не во благо, твое, человек?», встречает лишь «молчание безучастных камней» и не находит надежды, то, пройдя вместе со страной через беды смутного времени, он обретает её.

Цикл стихотворений «И улыбку омыла слеза» переносит читателя в эти дни «смятения и плача». Рвут душу картины разора, отчаяния, апатии, поселившихся в душах земляков автора в нынешнее время. Вот только названия стихов: «Опять в деревне мерклый свет», «Идти по вымершему полю», «Давно в деревне не играли свадеб», «Где ты, ратник, и где ты, оратай?» …

Мягкий лиричный голос сменяется в этих стихах звучанием набата, некрасовской рыдающей строфой:

Привыкает народ – всё разрушено,

Но страшнее привычных смертей

Как обуглилась душенька Грушина,

Горемычной соседки моей.

Сын вернулся из строя солдатского

А в деревне всё тот же разор,

Из такого содомища адского

Каждый выход – как смерть и позор.

………………………………………..

И тогда на поляночку зимнюю

Вышел Грушин сыночек в мороз,

Вылил на плечи влагу бензинную

И горящую спичку поднёс…

Чёрная волна народного горя не обошла стороной и поэта:

О страданье!

Твоё роковое крыло

Надо мной простирало не раз уже зло.

Эта птица клевала мне сердце не раз!

Эта птица терзает отчизну сейчас.

Но откуда-то сверху

Увиделось мне:

Тонкий свет появился

В небесном окне

И душа потянулась туда,

Где светло.

И сказала себе, что не вечно же зло…

Откуда же спасительный свет? Он от того образа идеальной, «небесной» Руси, который носит в своём сердце каждый человек, любящий свою великую Родину.

Какие бы беды ни затуманили её «прекрасные черты», лик её всегда лучезарен.

Образ «небесной» России всегда жив для поэта. Это в её честь воздвиг он свой стихотворный храм. Любовь и боль – в его основании, купол его – святость чувств автора. Недаром Русь его «нежнозвучна, библейски чиста», «библейская тишина» царит на ее просторах, «библейская синева» сияет в небе.

В разноголосице песен, звучащих в этом храме, плач по «родине печальной» сменяется словами восторга и обожания.

Вот опять облака по-весеннему запарусили,

Распрямилась трава, задымилась таёжная прель.

Задыхаясь от нежности, вновь прошепчу я: «Россия»

И услышу вдали, за тайгой, соловьиную трель.

Ещё один колодец для неиссякаемой веры автора в святую судьбу Родины – его неразрывная корневая с нею связь.

Та, деревенская Россия, подобно распутинской Матёре покоится под тёмными водами, но она жива в памяти и душе поэта:

О, Русь!

Вековые раздоры,

В которых враги — заодно…

Тебя испокон мародёры

Толкали на чёрное дно.

А ты над холодным потоком,

Где светятся остовы крыш,

Своим прожигающим оком

На чёртово племя глядишь.

Ты знаешь: есть в жизни опора.

Как дочку, ушедшую в рожь,

«Матёра! Матёра! Матёра!» —

Родную деревню зовёшь…

В этой сразу и отцовской, и сыновьей любви – неиссякаемый источник для веры и силы.

И есть ещё один – славное богатырское прошлое страны. Былинными красками и образами пишет его автор:

Все луга ночные в свежих копнах.

Позабудь о жалких упырях

При таких дородных и спокойных

В шлемах по глаза богатырях.

Даль ясна,

И золотистым воском

На покосы капает луна.

Встала Русь своим крестьянским войском

И необорима, и вольна…

И другая опора – страна уже не былинных, а родных отцов-богатырей, что отстояли Россию в годы войны и отстроили её так «что только множились дивные дивы… И твёрдо ступала нога на земные и звёздные нивы». Свет родины отражается на лицах любимых людей поэта, самых близких – матери, «задумчивой жницы», труженика и солдата отца, деда – хранителя прозрачных вод Байкала. Свет и на лицах тех дальних, кто не потерял «доброту, неподвластную игу, силу русской души живой». А тому живоносному источнику, что питает и придает смысл жизни, поэтическому слову, отдан раздел, озаглавленный «Сердцем найденное слово»:

Ни эти грозные минуты

Что иногда пророчат смерть,

Ни эти новые малюты —

Они не могут власть иметь.

Ты не отдашь свою свободу

Брататься с ветром, петь с листвой

И целовать траву и воду,

Что не забудут облик твой.

Как у дождя или у снега,

У слова путь лежит во мгле,

Оно к тебе приходит с неба

И лечит души на земле.

Несомненно, эти строки – поэтическое кредо автора. Слово, пришедшее к нему с неба, ведёт свой род ещё и с просторов полынных степей, золотых крестьянских полей, соболиной тайги.

Просторы эти перелились в его душу и сделали её не тесной для всей огромности жизни.

Слово поэта целебно, потому что наполнено оно добротой и юным изумлением перед красотой мира.

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс
Комментирование на данный момент запрещено, но Вы можете оставить ссылку на Ваш сайт.

Комментарии закрыты.